Наш атеизм небывалый,единственный.

   Атеизм личный всегда был и будет, каквсегда была и будет личная религия. Одни люди верят в Бога, другие — нет. И те,кто молится: «помоги моему неверию», может быть, верят больше других. Чем женаш атеизм небывалый? А вот чем.

   От Эпикура до Лукреция уже замкнут кругатеизма личного; дальше и мы не пошли; но мы идем дальше в атеизмеобщественном. Древние — только для себя и про себя безбожники; их атеизм —«частное дело», Privat-Sache, как лукаво выражаются социал-демократы, готовяторжество атеизма, как дела общего, социального. Вопреки всем религиознымотрицаниям, частным и личным, древнее общество, государство, Град, Polis,остается под знаком религии.

   По Артемидору Родосскому, «нет народа безБога» (II, 35). По Гезиоду и Геродоту, «нечестие»,άσέβεια, есть крайнее зло, корень всех зол,личных и общественных; нечестивцы суть государственные преступники, разрушителиГрада. Филологически неверно, но психологически глубоко, производят римлянеслово religio от relegare, «связывать». Религия есть, в самом деле, связь, по преимуществуто, что связывает, скрепляет людей в общество. Если вынуть из него эту скрепу,то оно распадается, из живого тела становится мертвою «массою». Недаром именноэтим словом обозначает атеистический социализм человеческие множества: онговорит о них и поступает с ними, как с мертвыми физическими «массами».

   Вот это-то древнее, изначальное,естественное отношение частного и общего в религии извращено, опрокинуто намитак, как еще никогда. Для древних религия есть общее дело, безбожие — частное,а для нас, наоборот, общее дело есть безбожие, а религия — частное.

   Уже в эллинском и особенно вэллинистическом язычестве заложена основа будущей христианской всемирности,кафоличности. «Елевзинские таинства объединяют весь род человеческий,συνέχοντα τòάνθρωπειονγένος» (Претекстат, проконсул Эллады, —императору Валентиану I). А Интернационал хочет объединить человечество в новойатеистической всемирности. Древний Град — под знаком религии, наш — под знакомбезбожия — принудительного (опыт русских коммунистов). «Я верую, что Бога нет»— и заставлю всех поверить, потому что верить или не верить я не хочу и не могуодин, а могу и хочу только со всеми.

IX

   В том-то и заключается трагедиясовременного человечества, что верить человек не может один. Вера моя без чужойгаснет, как пламя без воздуха: я должен зажечь других или сам погаснуть.

   Христианство не прошло человечеству даром:оно оставило на нем неизгладимый след всемирности; современный человек всемирен— с Богом или против Бога; он выпадает из Церкви Вселенской в Интернационал.

   Не здесь или там, а везде, во всем мире,происходит одно и то же: религиозная атмосфера так разрежена, что нечем дышать.Кто-то делает страшный опыт с человечеством: посадил его, как кролика, подстеклянный колпак и выкачал воздух.

Х

   В доисторической пещере Орилльяка(Aurillac) найдены остатки похоронной тризны — между прочим, ледниковогоносорога-сосунка. Это значит, что человек четвертичной эпохи (époquequartenaire) уже имел погребальные обряды и, следовательно, начатки религии.Человек и тогда уже смутно предчувствовал, что с земною жизнью для него не всекончается и что религия есть не только «частное», но и общее дело: иначе несобирались бы люди на похоронные тризны.

   Только что появился человек на земле, какподнял чело к небу.

Os hominesublime dedit coelumque tueri.
Чело человеку высокое дал, да горнее узрит.

   А наше чело поникло — мы уже не видимгорнего. Мы ниже пещерных людей.

XI

   Если бы религия была физическим светом, тообитатели других планет могли бы видеть, как земля светилась с четвертичнойэпохи — и вдруг потухла. Но для земного наблюдателя — не вдруг, а за последниепять-шесть веков, от Возрождения до Реформации, от Реформации до Революции, отРеволюции до наших дней. Это именно те века «прогресса», которыми мы особенногордимся. По пути прогресса мы двигались быстро, летели, как брошенныйкамень, — и вот куда залетели.

Робок, наг и дик, скрывался
Троглодит в пещерах скал.

   Троглодит в конце прогресса. Может ли этобыть? Вопрос уже не кажется сейчас таким нелепым, как до всемирной войны и дорусской революции-антропофагии.

XII

   «…Грезилось ему (Раскольникову), будтовесь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровойязве, идущей из глубины Азии в Европу… Появились какие-то новые трихины,существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи,одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас жебесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умнымии непоколебимыми в истине, как считали эти зараженные… Целые селения, целыегорода и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понималидруг друга; всякий думал, что в нем одном заключается истина, и мучился, глядяна других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и каксудить, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, когооправдывать. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе,вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг надруга, кололи и резали, кусалии ели друг друга… Все и всё погибало»(Достоевский. «Преступление и наказание»).

   Для нас это уже не бред, адействительность, по крайней мере для нас, русских. Но это может статьдействительностью не только для нас.

XIII

   Люди друг друга не понимают и ненавидят доантропофагии, — «кусают и едят друг друга», — потому что распаласьмежду ними Связь, Religio, и живые тела человеческих обществ превратились вмертвые, физические «массы», которые, сталкиваясь и разрушая друг друга,возвращаются к древнему хаосу.

   Что это за «моровая язва», идущая на мир,мы теперь уже знаем: это нечестие, άσέβεια,κрайнее зло, «преступность, как потребность убивать Бога» (Weininger.Über die letzten Dinge).

   Предел человекоубийства — война, пределвойны — война гражданская, «борьба классов», для социализма атеистическогоединственный метод действия. «Вселенская церковь» гражданской войны —всеубийства — и есть Интернационал.

XIV